Андрей Зайцев: если мы забудем о блокадниках, значит их жертвы были впустую

У меня полное ощущение, будто в кино ленинградцы не отмолены. А когда мы о них помним, думаем, переживаем – это что-то близкое к молитве. Потому что о блокаде нельзя знать без боли, без переживания. Без того, чтобы она в тебе не откликнулась. Ужас заключается в том, что в мире про блокаду Ленинграда уже почти никто не помнит.

В российский прокат выходит фильм "Блокадный дневник", основанный на воспоминаниях поэта Ольги Берггольц, ее повести "Дневные звезды", а также на воспоминаниях жителей Ленинграда и "Блокадном дневнике" писателей Даниила Гранина и Алеся Адамовича. Картина уже получила около десяти наград и призов на различных кинофестивалях, в том числе Гран-при Московского кинофестиваля и Приз зрительских симпатий.

Фильм рассказывает о первой – самой тяжелой зиме Ленинграда, отрезанного от остальной страны немецкими войсками. Февраль 1942 года, морозы под минус 30 градусов, голод, не работает водопровод и электричество, транспорт встал – Ленинград парализован. Молодая женщина идет через город к отцу. Она только что похоронила мужа и знает, что скоро тоже умрет. От голода. Но перед этим ей обязательно надо попросить у папы прощения, потому что иначе умирать нельзя. А папа работает на противоположном конце города, поэтому пройти ледяной Ленинград ей придется насквозь.

Об Ольге Берггольц, блокадниках, памяти о Великой Отечественной войне, военном кино и победе мы говорим с режиссером фильма Андреем Зайцевым.

- Почему вы решили работать с дневниками Ольги Берггольц? Вам было важно восстановить память о ней? Я знаю, что вы использовали не только ее воспоминания, но и записи Даниила Гранина, других. Но основная часть – ее воспоминания.

- Скорей не дневники, а ее автобиографическую повесть "Дневные звезды". Дневники довольно личные. Там есть, конечно, описание блокадного города, но личных переживаний больше. Поэтому в основу фильма легла автобиографическая повесть Ольги Берггольц "Дневные звезды" – так можно было показать Ленинград. Она идет к отцу, чтобы с ним попрощаться и, проходя через блокадный город, рассказывает, что у нее нет сил жить. К началу работы у меня был собран огромный массив воспоминаний блокадников, но я не понимал как все то, что я узнал, вставить в сценарий, чтобы как можно детальнее передать их прямую речь. И "Дневные звезды" стали палочкой-выручалочкой – получилась блокадная Одиссея. Оказалось, что через путешествие можно намного больше увидеть, чем когда сюжет ограничен локальной истории.

- Выход фильма приурочен к дню начала блокады Ленинграда. Но вы всю жизнь снимаете кино о войне. Не похоже на вас, чтобы дата стала поводом.

- Дата к фильму никакого отношения не имеет. "Блокада" снималась без относительной даты. Просто было очень сильное желание передать воспоминания и дневники блокадников, их прямую речь и то, что они пережили, перенести на экран, попытаться визуализировать.

Мы должны были выйти в прошлом году 9 мая, либо также 8 сентября или 27 января (блокада Ленинграда немецкими войсками началась 8 сентября 1941 года и закончилась 27 января 1944 года, продлившись 872 дня – Вести.Ru), но с пандемией дата выхода постоянно сдвигалась. Мы понимали, что тема крайне тяжелая, и зрителям, просидевшим дома полгода (и которым психологически трудно далась пандемия), очень сложно было бы пойти в кинотеатр, чтобы смотреть кино о блокаде. У кого-то могла возникнуть ассоциация с пандемией – что-то общее между ними есть.

- Великая Отечественная война – тема чрезвычайно сложная. Потому что события того времени во многих из нас живы по рассказам бабушек и дедушек, их соседей. Они были скупы на слова, и, чтобы пощадить нас, не рассказали и трети. Вы снимаете о войне постоянно. Как вы выбрали этот трудный путь?

- Не могу сказать, что я снимаю только про войну. В игровом кино это моя первая военная картина, а предыдущие два полнометражных фильма про любовь подростков в 18 лет и в 15 лет – светлые хорошие добрые истории. До этого были разные документальные фильмы и телевизионные передачи. О войне я снимаю, потому что это история каждой семьи. Я помню, как отмечали 9 мая в моей семье, и как мало дедушка про войну рассказывал. Помню минуту молчания в 6 часов вечера и голос диктора, объявлявшего, что погибло 20 миллионов: наши братья, сестры, наши матери, отцы, деды – это и про дядю моей бабушки, летчика, который пропал без вести в первый день войны. Точно сказано в песне – "праздник со слезами на глазах". Это невольно впитываешь с детства, и оно в тебе остается.

Потом я сделал фильм "Виктор Астафьев. Веселый солдат". Это одно из последних интервью Виктора Астафьева, которое было дано писателем не для телевидения, поэтому совсем с другой степенью открытости. Тогда он рассказывал про войну без прикрас. А потом я работал на съемках "Утомленных солнцем-2" у Никиты Сергеевича Михалкова. У него консультантом был прошедший войну режиссер Игорь Николаев, и он очень интересные рассказывал вещи о том, что он пережил на войне.

И вдруг я понял, что мне этого очень не хватает, потому что я вижу по телевидению программы, где берут интервью у 10-15 ветеранов, шинкуют их, каждому давая слово на 30 секунд, все это перебивается диктором, но при этом никому не дают возможности высказаться. А ведь у каждого из них своя война, память о которой нам надо передать дальше: они уходят, и скоро никого не останется!

Так возник цикл "Моя великая война", где ветераны из разных родов войск рассказывали про свою войну от первого и до последнего дня. Получилась мозаика – разные характеры, разные рода войск, разный опыт. Виктор Петрович Астафьев как раз говорил – нет единой правды о войне, у каждого солдата своя правда о войне, так что получается, что сколько солдат – столько и войн. И хотелось «много этих войн» передать дальше, потому что ветераны уйдут, а их рассказы останутся будущим поколениям. И это очень важно. Ведь даже по сегодняшней молодежи видно, что они знают в разы меньше, чем мы. Они осознают эту память, эту боль и трагедию иначе. Наверно, в этом причина.

- В фильме "Блокадный дневник" много закадрового текста, который читает мужской голос, притом, что основная книга – женская. Это потому, что вы хотели отдать дань памяти режиссеру Игорю Николаеву? Или были другие причины?

- Если бы я делал кино для моего поколения, я бы не стал вставлять закадровый текст. Нам все понятно, происходящее в фильме не требует объяснений. Хотя, судя по реакции некоторых взрослых зрителей, они тоже не все понимали. Например, почему у всех темные лица. А это из-за коптилок, которым освещали помещение, электричества ведь не было, керосина тоже, поэтому в коптилки наливали дешевое машинное масло. Фитиль из-за этого сильно дымил, поэтому лица покрывались копотью. И другие детали, которые можно узнать, читая дневники блокадников. А подростки, молодое поколение без закадрового голоса вообще ничего бы не поняли и решили, что я снял авторское кино, фэнтези, сон про другую планету, жители которой странно себя ведут. То есть не было бы контакта со зрителем и разрушилось бы то, ради чего фильм создавался: чтобы люди знали, помнили и понимали, что пришлось пережить нашим дедам, прадедам-ленинградцам. Чтобы слова из стихотворения Ольги Берггольц "никто не забыл – ничто не забыто" не стали дежурной фразой, произносимой на мероприятиях, а действительно помнили, знали и не забывали.

Для объяснения происходящего понадобились дневники блокадников. Я посчитал необходимым их воспроизвести, потому что я стараюсь делать такое зрительское кино, чтобы зритель подключался, чтобы ему было интересно, чтобы он сопереживал. Если он не будет понимать, что происходит на экране, он не станет сопереживать, посмотрит формально. Или выключит.

А мужской голос потому, что очевидцев возраста нашей героини, больше не осталось. Ольга Берггольц пережила блокаду в 30 лет. А через следующие 20-30 лет не останется вообще никого из свидетелей, но мы все также сможем читать их дневники, включить фильм. И перед глазами встанет картина блокадного Ленинграда. Поэтому мужской голос – это голос каждого зрителя, каждого из нас, кто открывает книжку, начинает ее читать, и перед ним возникают истории людей. К тому же мы пробовали женские голоса, но персонификация мгновенно делала эту историю слезоточивой, портила ее. Получался штамп, который есть во многих фильмах, начиная с "Титаника", "Спасая рядового Райана": пожилая женщина или мужчина в начале или в конце фильма вспоминает о себе в молодости, потом наезжают крупно на его лицо, лицо сквозь морщины становится молодым… Я решил не использовать такой ход, у нас наоборот – это зритель, который берет книжку, как когда-то взял я и начал читать воспоминания блокадников.

- А вы, кстати помните, как вы взяли дневники, воспоминания, книгу Берггольц?

- Все началось с "Блокадной книги" Даниила Гранина и Алеся Адамовича, я ее прочитал только к 30-ти годам. Наверно и хорошо, потому что в 16 лет был бы совсем другой опыт, а в 30 возникло кино. Даниил Гранин и Алесь Адамович замечательные авторы, у них получилось немножко отстраниться от событий, давая блокадникам возможность высказаться, что не у всех получается, большинство интерпретирует историю через себя, через свои представления, вкусы и пристрастия. Получился разговор глаза в глаза о том, что блокадникам пришлось пережить. Это был шок. Это было тяжелейшее чтение по 5 страниц в день – дальше было читать невозможно. Но после прочтения я понял, что должен снять кино.

Я был обязан снять кино про блокаду, чтобы эту прямую речь воспроизвести и передать дальше. До того времени я так глубоко не погружался в эти события, не до конца знал, что происходило с людьми. И я понял, что у многих людей тоже довольно поверхностное понимание того, что происходило в блокаду.

Одно дело общие цифры, количество погибших, что в Ленинграде было тяжело, страшно, голодали, и совсем другой уровень познания, когда они с тобой разговаривают. «Блокадная книга» дала толчок, дальше я стал читать воспоминания блокадников, пытаясь понять, через что и как это можно передать их слова. А когда прочитал "Дневные звезды", пазл сложился.

- Начав смотреть, я тут же полезла смотреть – сколько дней продлилась блокада. Этого я честно не помнила. Узнав про 900 дней, будто вживую представила, как ее проживали годами. Так что ваша идея, что фильм станет движущей силой на мне сработал. Небольшой спойлер, у героини фильма закопченое лицо еще и закутано, замотано. Отца ее тоже видно только со спины. По крайней мере первую половину фильма. Какой был смысл брать известных актеров Ольгу Озоллапиню и Сергея Дрейдена на эти роли?

- В конце фильма между ними 40 минут разговоров лицо в лицо.

- Ну, она все равно сначала в маске жира. Да вы и не должны со мной соглашаться.

- Как раз в финале и этом разговоре я их рассматриваю. А у хорошего, настоящего актера играть должны глаза. И Оля играет глазами. На мой взгляд, это самая сложная задача, потому что от голода и холода уничтожались абсолютно все эмоции. Многие блокадники писали об ощущении, что им навстречу шли живые мертвецы с пустыми глазами, безэмоциональными лицами. Мало того что люди смотрели в одну точку и еле-еле двигались, создавалось впечатление, что они идут против ветра (хотя никакого ветра не было, просто идти было так тяжело, что шли чуть наклонившись вперед). И хотя у героини в фильме достаточно много эмоций, играть, по большому счету, она могла только глазами. И с этой задачей Оля прекрасно справилась. Я не знаю, как она это сделала, потому что у нас было очень много съемочных дней, около 80-ти. И ей надо было приходить на площадку, чтобы играть человека, у которого больше нет сил жить. И это должно стоять в глазах. Как она себя настраивала, чтобы каждый день быть в таком состоянии, я, честно говоря, не понимаю. На мой взгляд, это актерский подвиг.

- Я, кстати, об этом думала, но пряталась за мыслью, что актеры вживаются в роль, что они просто перевоплощаются – такая у них работа. Но думать на эту тему было страшно. Однако замечу, что сейчас принято снимать лайт-версии кино о войне. И не только в Голливуде, у нас тоже. Еще хорошо ввести элемент фэнтези: как молодые люди неожиданно перенеслись на поле боя, и как лихо они справляются с врагом. Потому что зрителя принято беречь и завлекать в кино. Ваш фильм, наверно, максимально честный. Хотя подозреваю, в реальности было еще хуже. Вы не боитесь распугать аудиторию?

- Мы год показывали фильм на разных фестивалях, и я вижу, как зритель смотрит кино: никто не выходит, в зале в конце тишина – аплодисменты довольно странны после такого просмотра. И люди с другими глазами выходят из зала. Видно, что изменившиеся. Мы делали зрительское кино на тяжелую тему, но так, чтобы зритель был в состоянии его посмотреть, потому что действительность, порой, была гораздо страшнее. Есть вещи, которые я сам не смог ни делать на декорации, не снимать, ни монтировать, ни потом смотреть. В этом смысле мы облегчили просмотр, так что простому, неподготовленному зрителю по силам его посмотреть.

И его нужно посмотреть с детьми, с подростками. Потому что если они не поймут, какую цену мы заплатили за победу, через какие страдания и испытания пришлось пройти нашим предкам, у них не будет иммунитета.

Они вырастут, они начнут управлять страной, принимать решения, но если у них не будет этого знания и этого понимания, они могут совершить ряд ошибок, которые приведут к войне, к такой же блокаде любого другого города. Трагедия может повториться, если о ней не напоминать и не рассказывать правду. Потому что одно дело – победить и совсем другое, осознавать, через какие испытания и жертвы нам пришлось эту победу добыть. Это довольно пафосно звучит, но история циклична. И если у наших детей и внуков не будет иммунитета, знания, какой тяжелой была война и что такое на самом деле 27 миллионов жертв, это может с ними же и повториться. По большому счету мы снимали фильм ради будущего.

- А немцам уже показывали "Блокадный дневник"?

- В Германии, по-моему, не было показа. Во Франции, в разных странах были. В Германии не было.

- Франция – страна, пострадавшая в войне. Хотелось бы знать реакцию в Германии.

- Мне тоже было бы интересно. Нет, пока не было такого опыта.

- Предположу, что вы (как и все мы) смотрели советские фильмы о войне и о блокаде Ленинграда. Стал ли какой-то фильм для вас ориентиром или все забыли и с чистого листа?

- Короткометражный фильм "Соло" Константина Лопушанского. Его дипломная работа. У него я увидел тот город, про который читал в воспоминаниях блокадников. Это было максимально близко к тому, что я понял о Ленинграде, хотя снято много очень хороших честных фильмов, но все же про тот блокадный город, про самую тяжелую зиму я вижу не так много и не так подробно, как это описано в дневниках. Это еще одна из причин, почему я еще захотел снять мое кино.

- Работая над такой темой (да и вообще над любым фильмом), режиссер хочет что-то донести до современников. Если пафосно сформулировать – что вы хотели сказать вашим зрителям?

- На самом деле, я уже рассказал про память и про вырабатывание иммунитета у наших детей и внуков. Почитав воспоминания, я понял, что мы про войну и блокаду потихонечку, потихонечку забываем, хуже знаем, меньше понимаем, со временем все это вымывается из нас. А так не должно быть, иначе их жертвы, их страдания были впустую.

У меня полное ощущение, будто в кино ленинградцы не отмолены. А когда мы о них помним, думаем, переживаем – это что-то близкое к молитве. Потому что о блокаде нельзя знать без боли, без переживания. Без того, чтобы она в тебе не откликнулась.

За время работы над фильмом я остро понял, что у нас снято мало фильмов про блокаду. 80 лет прошло, а фильмов мало. Ужас заключается в том, что в мире про блокаду Ленинграда уже почти никто не помнит. Я был на фестивалях с предыдущим фильмом и, когда меня спрашивали, что вы собираетесь снимать дальше, отвечал – фильм про блокаду Ленинграда. И я видел недоумение: люди в других странах не понимали, что это такое. Словосочетание, которое в нас забито с детства, у них вызывает вопросы.

Это означает, что про Холокост им постоянно напоминают – все знают о 6 миллионах погибших, и про Хиросиму и Нагасаки знают во всем мире. А когда иностранцам сообщают, что у нас погибло 27 миллионов человек, они изумляются, потому что они не знали, какие жертвы понес Советский Союз. И про блокаду Ленинграда тоже не знают. Про эту величайшую в истории человечества трагедию, в которой люди умирали в страшных муках.

И в этом во многом есть и наша вина. Мы должны постоянно напоминать миру об этом, и фильмы должны снимать, потому что если забыть, то все может повториться. К сожалению, таково жесткое правило истории. Я снял, чтобы дети помнили и знали о блокаде. Чтобы потом дров не наломали, и это никогда не повторилось.